Сказки о любке двулистной

   Сказки о любке двулистной

                                                ЛЮБКА ДВУЛИСТНАЯ
                                                                                                                                                    Автор forestworld.ru
Вечерело, Лисенок сидел возле своей норы. Подул легкий ветерок, и он почувствовал незнакомый, но очень приятный запах.
— Что это так душисто пахнет? — вслух подумал малыш.
— Это любка двулистная, или, как ее еще называют, ночная фиалка,— отозвалась порхающая рядом Бабочка.
— А разве бывают ночные фиалки?—удивился Лисенок.— Я видел только голубую фиалку, а ночной не встречал ни разу.
— Я всегда прилетаю к ночной фиалке в гости. Хочешь, я покажу тебе этот цветок?
— Конечно!
Любка росла не очень далеко, и вскоре Лисенок ее увидел. Вдоль невысокого стебля висели небольшие белые цветки. Два нижних листа растения были похожи на паруса. На них заметно выделялись жилочки.
— Да ведь я не один раз видел эти растения, но не знал, что они называются ночными фиалками. Днем они почему-то не пахли.
— Они пахнут только вечером и ночью,— улыбнулась Бабочка.— Поэтому если хочешь их понюхать, то приходи сюда с наступлением темноты.

Чем отличается любка двулистная от ночной фиалки? В какое время можно почувствовать нежный запах этого растения? На что похожи два нижних листа любки? Какие цветы и стебель у этого растения?

                                                                                                                    http://forestworld.ruЛесной мир. сказки о лесе

                                                                                         Ночная фиалка
                                                                                                                                                                                                                                                             Александр Куприн

Есть в Средней России такой удивительный цветок, который цветет только по ночам в сырых болотистых местах и отличается прелестным кадильным ароматом, необычайно сильным при наступлении вечера. Будучи же сорванным и поставленным в воду, он к утру начинает неприятно смердеть. Он вовсе не родня скромной фиалке. Ночной фиалкой его назвали безвкусные дачницы и интеллигентные гостьи. Крестьяне разных деревень дали ему несколько разнообразных и выразительных названий, которые выпали теперь из моей головы, и я так и буду называть этот цветок ночною фиалкою.
Он не употребляется у крестьян ни как целебное растение, ни как украшение на Троицын день или на свадьбу. Просто его как бы не замечают и не любят. Говорят кое-где, что пахучий цветок этот имеет какую-то связь с конокрадами, колдунами и ведьмами, но изучатели народного фольклора до этого не добрались.
Странные и, пожалуй, невероятные истории рассказывал мне о ночной фиалке Максим Ильич Трапезников, саратовский и царицынский землемер, мой хороший, закадычный дружок, человек умный, трезвый и серьезный.
Мы тогда шли с ним на зевекинском пароходе вверх по Волге, лакомясь камскими стерлядями и сурскими раками, и времени нам девать было некуда, а на разговор о ночной фиалке нас навела веселая девчурка лет семи-восьми, которая на небольшой пристани бойко продавала крошечные букетики этих цветов.
– Вы правы, – сказал он, – кажется, никто не знает его народного названия или очень быстро его забывает. А что касается фиолетового цвета, то этого цвета русский народ совсем не знает и нигде не употребляет. Лиловый он еще понимает по сирени, да и то говорит не сиреневый, а синелевой. И стало быть, наименование цветка «ночная фиалка» выдумано грамотеями. А вот почему оно так широко распространилось по всему лицу земли русской, этого я – воля ваша – уяснить себе никак не могу.
Но вы послушайте-ка, что я вам сейчас расскажу об этом цветике. Удивительная историйка. Расскажи мне ее другой, сторонний человек – ни за что ему не поверил бы, сказал бы: «Брешет парень, баки мне забивает, уши заговаривает». Но в том-то и дело, что во всем, что я вам расскажу, был я и пристальным свидетелем, и действующим лицом, и, можно сказать, плачевной жертвой. Жигулевского пивка не хватить ли нам по черепушечке? Для освежения гортани? Знатное здесь пивцо.
Ну, итак: окончил я курс в Московском землемерном институте и вышел из него землемер-инженером, с дипломом первого разряда и с золотым гербом на фуражке. Поехал немедленно в Царицын, к моим папочке и мамочке, в родной угол. Папаша мой за всю свою рабочую жизнь обзавелся в нашем уезде стами тремя десятин землишки, домиком деревянным о полутора этажей, сад разбил фруктовый и ягодный огород чудесный, цветничок хорошенький с любимой резедою. Парочку собак подружейных держал для охоты; двух сеттеров, кобелька с сучкою; их было уже двенадцатое поколение. И для рыбной ловли на всякие способы стояли в сенях всевозможные принадлежности. Ну, прямо рай земной, если еще включить домашние варенья и настойки. Ах, боже мой! Какая это радость – приехать в милый теплый отчий дом серьезным, солидным человеком в чине титулярного советника с блестящим будущим впереди! Папочка ведь мой был всю свою жизнь землемером и только недавно дослужился до губернского землемера. Но начал он свою карьеру во времена очень далекие, еще в конце шестидесятых годов прошлого столетия, в эпоху освобождения крестьян. Ему в радостную диковину были: и мой мундир, зеленый с золотом, и моя усовершенствованная астролябия, и мой теодолит для компасных съемок, с объективом Цейса. Этот объектив (правда – великолепный) более всего поразил и удивил моего папашу, старого землемера: «Боже мой, до чего дошла современная техника! Это ведь уже не прибор для обмеривания земли, это почти телескоп для наблюдения за небесными светилами. Прости за нескромный вопрос, милый Максимушка, сколько может стоить такое чудо шлифовального искусства?»
Я отвечал, что цены теодолиту я не знаю, так как не сам его покупал, а был он мне поднесен на выпускном акте самим директором института за примерное поведение и отличные успехи.
Тут и мамочка моя немного всплакнула от родительского умиления.
– Вот, – говорит, – как Господь Бог хорошо и ладно устроил, что и отцу от трудов праведных можно будет отдохнуть в своем собственном домишке, и тебе наследственно отцовское место и отцовскую службу взять на свои рамена. А пока что мы тебе и знатную невесту подыщем. У нас в Заволжье этого добра – непочатый край: и умны, и красивы, и работящи, и с хорошими придаными.
Но тут отец слегка перебил возлюбленную супругу свою:
– Подожди, мать моя. Успеешь с козами на торг. О жене Максиму рано еще загадывать. Всего двадцать лет ему. Пускай у нас на свободе побегает, вволю поест, попьет, воздухом свежим после столицы надышится, знакомствами обзаведется, поохотится, рыбу половит, а там уж что бог даст. Ружье-то мое знаменитое возьми, Максим, себе на память, а я уж стар стал на охоту ходить. Пощебелил, да и за щеку.
И надо сказать, после казенной замкнутой и тесной жизни пристрастился я к охоте, как пьяница к вину. Целые дни проводил на охоте. Постоянным спутником моим, а пожалуй, и учителем был ветеринар Иванов (ударение он ставил на «и» – И?ванов), жадный, неутомимый, опытный охотник, прекрасно набивавший ружейные патроны и бывший прежде любимым сотоварищем отца по охоте. Часто мы с ним собирались уйти из дома суток на три, четыре, и тогда ключница мамаши Агата, ее правая рука по хозяйству, снабжала наши ягдташи кое-чем съестным, на случай голода, и согревающим, на случай болотной простуды. И мы уходили куда раньше зари.
Странно: я уже лет с десять знал эту Агату (настоящее-то ее имя было Агафья, но уж мама для благозвучия стала называть ее Агатой), всегда видел ее, приезжая осенью на вакации, а потом, в Москве, никак не мог вспомнить ее лица, голоса и фигуры. Так, что-то тихое, молчаливое, опрятное, бледное и с какой-то неуловимой странностью в глазах.
Ну, а теперь подступаю ближе к моему рассказу. Как-то охотились мы с Ивановым в отдаленных болотцах на дупелей, бекасов и кроншнепов и зашли от дома довольно далеко, так что даже мой сотрудник стал вертеть головой, опознаваясь в местности. Потом увидели, что где-то на западе маячат чуть заметные деревянные столбы. Иванов говорит:
– Я, кажется, это место знаю. Это домишко, поставленный на столбы на случай весеннего разлива, но теперь он почти рухлядь, а живет в нем старая цыганка. Бабы говорят, что она будто бы колдунья. Мы с вами, как люди образованные, конечно, этим бабьим глупостям не верим, а, однако, попробуем. Пойдем, чай у нас с собой; кипятку нам вскипятят. Вот и попьем китайского зелья с устатку да измочившись на болотах.
Пошли. Приходим. Стоит правда хибарка рухлая, на четырех ножках. В ней старуха, носастая, черная, закоптелая. По виду цыганка. Развела огонь, вскипятила воду в медном тазу. Мы чай заварили, напились и старую ведьму угостили. Тогда она говорит, глядя на меня:
– Дай, барин, ручку, я тебе поворожу.
Иванов ворчит:
– Гоните ее, окаянную, к бесу.
А она уж завладела моей рукой и бормочет:
– Ах, барин молодой, красивый и будет счастлив и богат. Есть у тебя по левую сторону черный человек, он много тебе зла сделать хочет, а только ты его не страшись. Одна девица, молоденькая, хорошенькая, все на тебя глядит. Проживешь долго, до восьмидесяти лет...
И всю другую цыганскую обычную белиберду. Я дал ей пятнадцать копеек. Она опять пристает: позолоти, барин милый, хороший, я тебе настоящее-пренастоящее египетское гадание скажу. Приставала, приставала, – я дал ей еще полтинник. А она опять свою цыганскую мочалку жует. Надоело мне. Собираюсь уходить, а она все свое талдычит. Надел я шапку и уже перевесил ружье через плечо, – она в меня руками вцепилась.
– Послушай, барин ненаглядный. Я знаю, есть у тебя в мешке водочка-матушка. Поднеси стаканчик малый – скажу тебе взаправдашнюю за семью печатями ворожбу... Чего тебе бояться и чего опасаться. Это уж по гроб жизни будет верно и неизменно.
Что делать! Налил я старухе стакан водки. Высосала она его с великим наслаждением, ничем не закусивши, и говорит:
– Больше всего опасайся, молодой барин, лошадиного и кошачьего глаза, а еще духовитой ночной травы, а еще больше – полного месяца. И теперь желаю тебе пути доброго. А если когда от этих троих моих злых недугов захвораешь, заходи ко мне в хибарку мою, я тебе отворот верный дам.
Ушли мы и больше в этот день не охотились, а когда возвратились домой, то Иванов все меня пилил за цыганку:
– Не могли ничего лучше выдумать, как фараонову отродью стакан вина стравить. Эх вы, ученые столичные!
На другой день с утра пошел дождь и заладил надолго. Пришлось оставить охоту и заняться днем чтением, а вечером винтом в общественном клубе или преферансом по маленькой с родителями.
Сам не могу припомнить, когда меня вдруг несказанно поразили глаза Агаты. Кажется, это было за столом. Случайно взглянув на Агату, я увидел, что в ее зрачках горят странные тихие огоньки. Они менялись сообразно поворотам Агатиной головы то зелеными, то красными, то лиловыми, то фиолетовыми. Такую световую игру глаз я видел иногда у лошадей и кошек в темном помещении. И вот, с этого мгновения, как бы впервые увидел Агату, которую знал, но точно не видел в течение нескольких лет. Она вдруг показалась мне и выше ростом, и стройнее, и увереннее в своих спокойных, неторопливых движениях. Сколько ей было лет, я не мог разобрать. Тридцать? Тридцать пять? Сорок? Нижнюю ее губу время от времени быстро дергал небольшой тик. Она никогда не смеялась и не улыбалась, но в добрые и приятные минуты ее лицо как-то теплело внезапно на короткое время и становилось привлекательным.
Я спросил однажды матушку о прошедшей судьбе Агаты, но получил весьма скудные сведения:
– Агата (по-настоящему Агафья) – побочная дочь спившегося и обнищавшего мелкого дворянина и его служанки; круглая сирота, которую мы из милости взяли в свой дом. С детства обучали ее хозяйственному обиходу и посылали сперва в начальную, а потом в среднюю школу. Ничего себе, девчонка росла прилежная, послушная, понятливая, признательная за благодеяние, ей оказанное, а потом, будучи лет так одиннадцати, вдруг куда-то сгинула, так что и следов ее нельзя было отыскать. Вернулась через год. Оказывается, все время с цыганами бродила. Пришла и горькими слезами разливается: «Простите меня, ради бога, и опять к себе возьмите. Никогда больше вас огорчать не стану». Ну, что тут сделаешь? Взяли мы ее к себе обратно. Идет время – мы Агашей налюбоваться не можем, нахвалиться досыта не устаем, чудо в нашем доме растет: уж и рукодельница она, и стряпуха первоклассная, и набожная, и смирна, и умна, и практична, и весела... И что же?.. Садимся мы с мужем за стол, я Агату к обеду кличу. Входит она, как водой облитая: голова опущена, глаза в пол смотрят. «Что такое с тобой случилось?» А она еле слышно отвечает: «Благодетели вы мои, дайте мне разрешение и благословение в Белогорский монастырь идти на святое пострижение в монашество». Господи, что за чудеса в решете? Стали мы ее всеми силами отговаривать: «Да куда тебе в монастырь, если тебе всего шестнадцать лет. Да какой у тебя может быть страшенный грех, чтобы его замаливать, и тому подобное». Нет, уперлась, как бык, утром завязала в платочек все свое жалкое бельецо и испарилась. Жалели мы ее сердечно, но что поделаешь, если на девку накатило?
Сколько лет после этого прошло, мамаша не помнила: не то семь, не то восемь, и что вы думаете, опять вдруг наша Агаша объявилась. Пала перед нами на колена, лбом об пол бьется:
– Простите меня, окаянную, заблудящую, в последний раз, последний раз прибегаю к вашей доброте ангельской, неисчерпаемой. Богом и святым Евангелием клянусь, что это уж мое последнее, распоследнее бегство. От сего дня до самой моей гробовой доски буду рабой верной и нелицемерной как вам, так и дому вашему и всему потомству вашему... – и все прочее и тому подобное...
И вот с тех пор живет она у нас, тихая, покорная, бессловесная, учтивая; ну, прямо как монахиня скитская. И даже пахнет от нее как-то смиренно мудренно свечой восковой, ладаном и миром.
Вскоре и я совсем перестал обращать внимание на тихую Агату, точно она была старой мебелью или, точнее, совсем не существовала в доме, и странные огни, зажигавшиеся порою под длинными ресницами ее опущенных глаз, перестали меня удивлять и беспокоить. А я в то время подумывал уже серьезно о достойной женитьбе, покоряясь родительским настояниям. Женихом я считался по тамошним местам очень видным: молод, здоров, не урод, интеллигентен, стою на линии инженера, танцую вальс в три темпа, мазурку, краковяк и падеспань и дирижирую кадрилью на приличном французском языке. Ну, также и накопленное папенькино состояние. Кое-каких прекрасных и богатых девиц я уже имел на примете... Но вот тут-то и грянуло на меня чертовское несчастие...
Позабыл теперь, в каком году это случилось, помню только, что в пятницу, в конце июня. День выдался такой невыносимо знойный, какие бывают редкими даже у нас в Заволжье; только к позднему вечеру стало возможным вздохнуть полной грудью. Я выкупался, поужинал и пошел в наш запущенный сыроватый сад и сел на скамейку, расстегнув догола ворот рабочей рубахи. Ох, какое наслаждение после дневного истомного пекла вдыхать свежий, душистый, прохладный воздух! Стало темнеть, выкатился огромный, без единой ущербинки, круглый, серебряный, бледный месяц. Где-то засветились и задрожали крошечные светлячки. Сад стал бледно-волшебным. Я услышал чьи-то легкие шаги. Это шла Агата, вся облитая бледно-зеленым светом.
– Позвольте мне присесть около вас, Максим Ильич, – сказала она дрожащим голосом.
Я посторонился.
– Пожалуйста, прошу вас. Посмотрите, какая прекрасная ночь.
– Да, прекрасная, – отозвалась она. – Прелестная. Возьмите, вот я вам букетик цветов принесла, чудно пахнут как.
Одновременно я почуял упоительный, зовущий, возбуждающий аромат и почувствовал ее горячую руку на моей ноге. Пылкое, никогда не испытанное мною желание пробежало по всему моему телу, от ног до волос на голове. Я чувствовал, что весь дрожу, а она тихо говорила, обдавая мое лицо своим дыханием:
– Если бы вы, Максим Ильич, знали, как я привязана ко всему вашему дому! Как я люблю вас всех! И папу вашего, и мамочку, и вас люблю. Люблю, люблю, люблю! О Максим Ильич, я хотела бы быть всю жизнь рабою вашей, собакой вашей, ковром вашим, подстилкой для ног ваших! О, как страшно я люблю вас! Если бы нужно было для вашего здоровья или для вашего удовольствия отдать всю кровь мою и все тело мое и даже загубить навек бессмертную душу мою, я с радостью отдала бы все!
Нет! Об этой ночи словами не расскажешь! Наглый, колдовской месяц, сводник влюбленных, друг мертвецов, покровитель лунатиков, одуряющие запахи ночной фиалки и ее безумно жаждущего тела, зеленые и красные огни в ее зрачках... Она говорила, лежа, содрогающаяся, на моей обнаженной груди:
– Одна мечта моя за много лет была – поцеловать тебя в губы, в губы и умереть тут же на месте.
И мы поцеловались. Силы небесные, что это был за поцелуй. Мне казалось, что земля кружится подо мною и что я схожу с ума. А она шептала восторженно:
– Еще, еще, еще...
Я пришел в свою комнату на рассвете. Ноги мои подгибались, в голове гудел шум, все мускулы ныли, руки тряслись, лицо горело.
Мать моя зашла ко мне и спросила:
– Что с тобою, Максим, ты сам на себя не похож?
Я сказал:
– Это от жары, день был ужасно жаркий.
А она сказала:
– Нет, это не от солнца. Это лунный удар, иди скорее в постель. Сном все пройдет.
Я лег. Ночью пришла ко мне Агата, а под утро я к ней прокрался в антресоли. Так у нас и пошло каждый день, каждый час, всегда. Мы стали друг к другу голодны и никогда не насыщались.
Черт знает, откуда эта женщина, рожденная и воспитанная в диком захолустье, могла научиться этим бесстыднейшим и утонченнейшим любовным приемам, затеям и извращениям, о которых мне теперь даже вспоминать срамно. Но тогда я жил в каком-то блаженном и сладостном аду, обвязанный невидимыми тонкими стальными нитями. Оба мы, радостно-безумные, сумасшедшие, ни о чем не думали, кроме нашей любви. Мы узнавали друг друга издалека: по голосу, по походке, по запаху, узнавали – и неудержимо стремились друг к другу, чтобы вновь упиться бешенством разъяренной страсти. Все кусты, амбары, конюшни, погреба и пристройки были нашими кровлями любви.
Агата хорошела и здоровела, но я радостно шел к гибели. Я стал похож на скелет своею изможденностью, ноги мои дрожали на ходу, я потерял аппетит, память мне изменила до такой степени, что я забыл не только свою науку и своих учителей и товарищей, но стал забывать порою имена моих отца и матери. Я помнил только любовь, любовь и образ любимой.
Странно, никто в доме не замечал нашей наглой, отчаянной, неистовой влюбленности. Или в самом деле у дерзких любовников есть какие-то свои тайные духи-покровители? Но милая матушка моя, чутким родительским инстинктом, давно догадалась, что меня борет какая-то дьявольская сила. Она упросила отца отправить меня для развлечения и для перемены места в Москву, где тогда только что открылась огромнейшая всероссийская выставка. Я не мог идти наперекор столь любезной и заботливой воле родителей и поехал. Поехал. Но в Нижнем Новгороде такая лютая, звериная тоска по Агате мною овладела, такое жестокое влечение, что сломя голову сел я в первый попавшийся поезд и полетел стремглав домой, примчался, наврал папе и маме какую-то несуразную белиберду и стал жить в своем родовом гнезде каким-то прокаженным отщепенцем. Стыд меня грыз и укоры совести. Сколько раз покушался на себя руки наложить, но трусил, родителей жалел, а больше – Агатины соблазны манили к жизни. Вот тут-то самоотверженная матушка моя начала энергично разматывать тот заколдованный клубок, в нитях которого я так позорно запутался. Вначале взялась она за ветеринара Иванова, с которым мы прежде постоянно охотились. Тот рад-радехонек был прийти на помощь, чем может. Рассказал точно и обстоятельно о том, как мы зашли к цыганке, как цыганка гадала на мое счастье, как указывала, чего мне следовало бояться и опасаться, и как велела обратиться к ней за отговором в случае беды. Тогда мамаша послушно пошла к цыганке и долго с ней говорила. Уходя, совала гадалке четвертной билет, но та не взяла. «Я, говорит, божьему делу помогаю, а за это денег не берут». К последнему сходила матушка – к соборному протоиерею, отцу Гавриилу, священнику постарелому и святой жизни. Протоиерей ее благословил и наставил.
Наступил день архангела Гавриила. Матушка заказала молебен на дому. Собрала в зальце всех домочадцев, включая и Агату. И меня научила, что мне делать и говорить. Отслужили молебен честь честью. Духовенство отбыло. Тогда мамочка начала говорить тихо и внушительно, глядя серьезно на Агату:
– Милая наша Агата, вот была ты много лет верным другом нашего дома, нашей трудолюбивой помощницей и терпеливой сотрудницей. И вот подумали мы, что довольно тебе быть приставницей у стад наших и что пора тебе обзавестись собственным домиком и собственным хозяйством. Вот в этом бумажнике, который я тебе передаю, есть крепостная на небольшой клочочек земли и сумма денег, необходимых для первого обзаведения хозяйством. Это все от мужа, а от меня двадцать выводков кур, гусей, уток и индюков. От сына же нашего Максима получишь ты необходимую мебель, а на память золотые часики работы Мозера. Вручи их, Максик, Агате.
Передал я часики, и простился с ней последним взглядом, и видел, как она смертельно побледнела. Тогда матушка взяла кропило и окропила всех присутствующих освященной крещенской водою, а сама читала трогательное воззвание к Божьей Матери: «Призри с небеси, всепетая Богородица, на их лютое телесе озлобление и утоли печаль их души...»
Вот и конец всему. А той же ночью исчезла Агата из дома, никому не сказавшись, ничего не взявши с собою из подаренных денег и вещей.
Так и пропал ее след навеки. А мать в свой поминальник включила рабу Божью Агафоклею, недугующую и страждующую, и поминает ее за каждой обедней.
                                                                                                            http://www.vek-serebra.ru/kuprin/nochnaia_fialka.htm

Каплюшкины истории. История четвёртая - Ночная фиалка

                                                                                                                                                                                                                                                        Лаврова Татьяна
        Ах, лето! На улице яркое солнышко, и можно гулять с утра до вечера. А вечер летом наступает не скоро, и потом медленно-медленно переходит в ночь. Звезды летом яркие-яркие, большие.
        Этим летом Танюшка гостила у бабушки в деревне. Вот уж где была настоящая красота. Все здесь для городской девочки было необычным: маленькие деревянные домики, сады вокруг них, пение петухов по утрам, шорохи по ночам… А главное – огромное звездное небо, которое так близко, что кажется протяни руку и достанешь до него. Оно такое черное, а звезды на нем такие яркие, что просто захватывает дух.
        Однажды вечером, а вернее уже почти ночью, Танюшка сидела на подоконнике и смотрела на звезды. В этот раз их было не много. Часть звезд были закрыты тучами, которые сердясь, весь вечер носились по небу. Ветер гонял их то туда, то сюда.
        - Бабуля, что, тучи провинились, что ли, за что их ветер наказывает?
        - Может, и провинились, а может, он с ними просто играет. На вот, молочка попей.
        Выпив кружку теплого молока, Танюшка вновь уселась на подоконник и стала разглядывать звезды. Ветер стих и неожиданно пошел дождик.
        - Вот здорово, устал, наверное, ветер или помирился с тучами.
        Капли дождя стучали по железной крыше, залетали в раскрытое окошко. Танюшка перебралась на табуретку возле окна, но закрывать окно не стала.
        - Привет! – раздалось совсем рядом. - Как дела, подружка? Скучаешь?
        - Ой, Каплюшка, - обрадовалась Танечка. - Как долго мы с тобой не виделись! Как ты меня нашла?
        - Но ведь ты сама говорила, что будешь летом в этой деревне у бабушки, вот я и решила тебя навестить.
        Как ты тут поживаешь? Чем занята?
        - Спасибо, хорошо. Только вот сегодня грустно что-то. Дождик. А вот тебе я очень рада! Расскажи мне что-нибудь интересненькое.
        - Да тут, в деревне, всё интересно. Я вот люблю на цветы ночные смотреть.
        - А такие разве бывают? Разве цветы ночью не спят?
        - Не все. Ты видела в углу сада небольшой кустик рядом с чертополохом?
        - Да. Он такой зелёненький, и цветы на нём уже завяли. Я их никогда и не видела. Да ещё эта колючка рядом растёт. Удивительно, что бабуля их не выкорчевала.
        - А ты спрашивала, почему?
        - Нет. А ты знаешь?
        - Конечно, знаю. Ты посмотри на этот кустик ночью при свете луны и увидишь, до чего он нежен и прекрасен. Кат трогательно ластится он к сильному и колючему чертополоху. Это интересная история.
        - Расскажи, Каплюшка, расскажи, пожалуйста!
        - Ну, хорошо, слушай.
        Случилась это так давно, что уже и не помнит эту историю почти никто. Был в этих местах удивительный сад цветов. Королём его был грозный Дурман. В строгости держал он всё королевство. И была у него дочь – прекрасная принцесса Фиолита. Была она хорошей девочкой: тоненькой, весёлой, ласковой. Очень любила ухаживать за цветами, и при этом всегда напевала какую-нибудь песенку. Цветы в ответ всегда распускали свои лепесточки при её появлении и отвечали ей улыбкой.
        Однажды король пригласил для работы в саду новых людей, среди которых оказался светловолосый юноша. Юноша был работящим, приветливым и всегда пел цветам песни, когда работал. Он ухаживал за цветами, занимаясь в основном обрезкой кустов, и ходил по саду с ножницами или садовым ножом. Первое время жители сада боялись его, думая, что их срежут и все они попадут в дворцовые залы, не успев покрасоваться в саду и насладиться свежим воздухом. Но потом поняли, что юноша обрезал лишь больные засохшие ветки, чтобы цветы и кусты чувствовали себя лучше. Он относился к ним с любовью и нежностью, и сад платил ему взаимностью.
        Так уж случилось, что однажды принцесса и юноша встретились и очень понравились друг другу. С того дня Фиолита старалась бывать в саду именно тогда, когда там появлялся светловолосый улыбчивый паренёк.
        Парню тоже приглянулась принцесса, и они подружились. Узнав о том, что его дочь дружит с садовым работником, Дурман очень рассердился и запретил Фиолите встречаться с парнем.
        Но любовь невозможно запретить. Влюблённые стали встречаться по ночам. Чтобы король не заметил их, Фиолита подарила другу красивую накидку сиренево-фиолетового цвета под цвет летней ночи, а сама надевала на свидание зелёный плащ с лунными бликами. Так продолжалось всё лето и осень. Влюблённые ни дня не могли прожить друг без друга. О чём только они не говорили, каких только историй друг другу не рассказывали. Сколько прекрасных цветов и песен сложили они, сколько сказок поведали друг другу. А поцелуи их были горячи и сладки, объятья нежны и бесконечны. Все цветы в саду радовались этим тайным свиданиям.
        Но вот однажды королю донесли о ночных прогулках его дочери. Разгневанный Дурман запер Фиолиту в старую башню, которая высилась в самом дальнем углу сада, а юношу приказал убить. Друзья помогли пареньку спрятаться так, чтобы разгневанный король не смог его найти. Но парень не хотел никуда уходить без своей любимой. Ночью в своей сиреневой накидке он пробрался к башне и окликнул любимую.
        - Милый мой, прошептала Фиолита, - я люблю тебя. Забери меня, я уйду вместе с тобой, куда ты захочешь. Только с тобой я буду счастлива!
        Но башня была слишком высока, а стены её гладки и отвесны. Как не пытался юноша взобраться на них, ничего у него не вышло. Все руки и ноги стёр он о камни, а взобраться на башню так и не смог.
        Король же, узнав, что его дочь вновь разговаривает с бедняком, прибежал к башне и велел схватить юношу. И когда стража схватила молодого человека, прекрасная Фиолита бросилась с огромной высоты и разбилась у ног любимого. Стража кинулась врассыпную, а юноша от горя заколол себя ножом, который был всегда при нём.
        Похоронили их у подножия башни. А весной выросли на том месте два растения: удивительный колючий куст с сиреневыми мохнатыми шариками и скромный зелёный кустик, который цвёл только ночью чудесными лунными цветами, нежно прижимаясь к колючке. Люди назвали цветы Чертополох и Ночная Фиалка.
        С тех самых пор эти двое всегда вместе, всегда рядом где-нибудь в уголке сада и любовь их нежна и прекрасна.
        Вот такая история.
        - Ой, как интересно! – воскликнула Танюшка. – А я и не знала. Завтра утром обязательно сбегаю в сад посмотреть на эти удивительные цветы.
        - Смотри ка, дождик закончился, - удивилась Каплюшка. – Пора мне к своим подружкам-капелькам, а то тётушка Туча рассердится.
        - До свидания, милая моя подружка, - прошептала девочка, - приходи ещё. Спасибо за удивительную историю.
        - Обязательно приду.
        - Я буду ждать. Счастливо!
        Подружки распрощались, А Танюшка пошла к бабушке, просить её прогуляться в сад, ведь дождик закончился, а луна и звёзды освещали тропинки в саду.
        - Бабуль, давай посмотрим на цветы, что растут у тебя в углу сада за сараем, - предложила Танюшка.
        - Что ж, давай. Это удивительные цветы, - согласилась бабушка. Я тебе про них историю одну расскажу.
        Танюшка только улыбнулась в ответ.
                                                                                                                                                                                                            http://proza.boxter.org/2009/p1361

         ФИАЛКА НА СЕВЕРНОМ ПОЛЮСЕ
                                                                                                                                                                                                                                 Джанни Родари.
                                            Паолетте Родари и ее друзьям всех цветов кожи

        Однажды утром на Северном полюсе Белый Медведь почувствовал в воздухе какой-то необычный запах и сказал об этом Большой Медведице (а Малая Медведица - это его дочь):
        - Разве снова приехала какая-нибудь экспедиция?
        Но оказалось, дело было не в этом. Оказалось, медвежата нашли фиалку. Она была совсем маленькая, дрожала от холода, но продолжала источать свой аромат, потому что это было ее профессией, ее призванием.
        - Папа! Мама! Идите сюда! - позвали медвежата родителей и показали им свою удивительную находку.
        - Я сразу же сказал, что тут что-то не так, - заметил Белый Медведь. - По-моему, это не рыба.
        - Я не уверена в этом, - ответила Большая Медведица, - но это даже не птица.
        - Ты тоже права, - сказал Медведь, сначала порядком подумав.
        К вечеру по всему Северному полюсу разнеслась новость: в необозримой ледяной пустыне появилось маленькое странное ароматное существо лилового цвета. Оно держалось только на одной-единственной ножке и не двигалось с места.
        Посмотреть на фиалку собрались моржи и тюлени, прибыли олени из Сибири, мускусные быки - из Америки, а из совсем далеких краев прибежали белые лисицы, волки, прилетели морские сороки.
        Все восхищались незнакомым цветком, его трепещущим стеблем, все с удовольствием вдыхали его аромат. И что самое странное: чудесного запаха хватало на всех - и для тех, кто все подходил и подходил. Его было столько же, сколько раньше.
        - Раз она источает столько аромата, - сказал один морж, - значит, у нее подо льдом должен быть целый запас его.
        - Я же сразу сказал, тут что-то кроется! - воскликнул Белый Медведь.
        Он сказал не совсем так, но этого никто не помнил.
        Чайка, которую послали на юг разузнать что-нибудь про странное явление, вернулась и рассказала, что маленькое ароматное существо зовется фиалкой и что в некоторых странах растут миллионы таких фиалок.
        - Ну, в этом нет ничего нового для меня! - заметил морж. - Вопрос в другом - как она попала сюда? Я скажу вам все, что думаю по этому поводу: я просто не знаю, какую рыбу хватать!
        - Я не понял. Что он хотел сказать? - спросил Белый Медведь у своей жены.
        - Он хотел сказать, что не знает, какую рыбу хватать. Другими словами - он в полном недоумении.
        - Вот! - воскликнул Белый Медведь. - Это как раз то, что и я думаю по этому поводу!
        В ту ночь над Северным полюсом стоял страшный грохот. Вечные льды дрожали и, как стекла, раскалывались на куски. Фиалка источала столько чудесного аромата и такого сильного, будто она решила сразу, за один день, растопить всю эту огромную ледяную пустыню, чтобы превратить ее в теплое лазурное море или в зеленый бархатный луг. Бедняжка так потрудилась, что
        силы ее иссякли. К рассвету она увяла, головка ее поникла, она потеряла свой цвет, а вместе с ним и жизнь.
        Если перевести на наш язык то, что подумала она в последнюю минуту, это прозвучало бы примерно так: "Вот я умираю... Но это неважно. Важно, что кто-то начал борьбу... И в один прекрасный день здесь распустятся миллионы фиалок. Льды растают, и тут появятся острова, покрытые лугами и цветами, и по ним будут бегать дети..."
                                                                                                                                                                                                                http://www.03skazki.ru/s06821.htm


                                                            КАК ПОСПОРИЛИ РАСТЕНИЯ
                                                                                                                                                                                                                                                                         А.Лопатина

            Был очень хороший весенний день. Солнце светило так ласково, словно улыбалось. Ветерок был теплым и легким. И никак не верилось, что весна только-только началась. В такой день растения просто не могли не заговорить. И они заговорили, завели между собой спор: какое из них, растений, самое замечательное.
            — Самое замечательное растение — это я, — сказала мать-и мачеха. — Потому что я самая смелая! Я зацвела раньше всех — на первых проталинах!
            —Подумаешь, — возразила медуница. — Я вот зацвела чуть-чуть попозже, но зато как зацвела! Посмотрите: есть на мне цветки красные, есть фиолетовые, есть синие. Сначала-то все были красные, а потом взяли и переоделись! Самое замечательное растение я, потому что самая разноцветная!
            — Нашла чем хвастаться, — вступила в разговор пролеска. Самая разноцветная... Я вот самая благородная. А почему? Потому что я не такая пестрая, как ты, а нежно-голубая, как весеннее небо.
            — Может быть... Может быть, вы и смелые, и благородные, — задумчиво произнесла хохлатка, — но я лучше вас. Потому что я самая нежная. Хороший человек до меня дотронуться не решится, такая я нежная. Совсем недолго радую людей своей хрупкой красотой. А потом, ох, увядаю...
            — Ну нет, это еще надо доказать, кто самый нежный! – обиженно воскликнула ветреница. — Меня вот от каждого ветерка качает. За это и ветреницей назвали. Посмотрите, какой у меня стебелек — тонкий-тонкий...
            — Ха-ха-ха! — рассмеялся чистяк. — И что же в этом хорошего? Вы на меня посмотрите. Какой я крепкий, блестящий, умытый! Какой я сочный, свежий, здоровый! Не даром меня чистяком величают. Нет-нет, не спорьте, самое замечательное растение это я!
            Но растения продолжали спорить. Медуница сказала, что она не только самая разноцветная, но и медоносная, недаром ее так любят шмели и пчелы. Хохлатка похвасталась хохолками, которые у нее есть на цветках...
            И тут появился человек. Он услышал спор растений и улыбнулся.
            — Да, — сказал он, — ты, мать-и-мачеха, самая смелая. А ты, медуница, разноцветная и медоносная. Вы хохлатка и ветреница, самые нежные. Чистяк — умытый и свежий... Но замечательны вы все! Вы все прекрасны! И все без исключения дороги нам, людям.

                                                                                                                                                                        http://po4emu4ki.ucoz.ru/load/ehkologicheskie_skazki/3-1-0-117